Выпускник филфака: поэтесса Мария Затонская

news img

Очередной герой нашей рубрики «Выпускник филфака» Мария Затонская – член Союза писателей России, лауреат российских и международных премий и выпускница филологического факультета Института Пушкина.

«Затонская как-то играючи, легко, по-девичьи впорхнула в русскую литературу. Один семинар для молодых писателей, другой, третий, поэтические вечера, фестивали, премии – и везде успех. И что самое важное – заслуженный успех». Так начинается предисловие к сборнику стихов «Дом с птицами», который только что вышел в издательстве «Эксмо».

Возможность издать свою книгу Мария получила в качестве приза за победу в Национальной литературной премии «Русские рифмы» в декабре 2019 года.

– Мария, почему вы выбрали для поступления Института Пушкина?

– В 2008 году после окончания школы в моем родном городе Сарове я подала документы в несколько вузов Москвы и Нижнего Новгорода. Но когда вошла в Институт Пушкина, почувствовала, что хочу остаться именно здесь: жёлтый свет падал из окон холла первого этажа, эхо голосов разносилось как-то тепло и по-особенному. Помню, как писали вступительное сочинение – зашёл в кабинет Иван Сергеевич Леонов, объявил темы, улыбался, кудри прыгали и переливались на свету. Кажется, выбрала свободную тему, вроде «О чём делается искусство и зачем оно», хотя, конечно, название было более научное. И это вот всё об «искусстве» и о солнечных кабинетах – как оттуда уйти?

– Что запомнилось вам в годы учебы?

– Учёба для студента – часто не получение знаний, а среда. К сожалению или к счастью, это факт. И вот эта филологическая среда со своими чудачествами и вдохновением мне и запомнилась. Хотя стёрлись из памяти фамилии и многие лица, ощущение осталось. В распростёртой перед ним аудитории преподаватель рассказывает о «зарубежке», размахивает руками: что он там говорит? Не так важна была «зарубежка», как тот огонь, что горел в глазах человека за кафедрой.

Или вот экзамен, который принимает Виталий Григорьевич Костомаров. Сложил руки на столе и говорит помощнику (опять же, к несчастью, не помню фамилии): «Давайте им всем пятёрки поставим, зачем людей мучить? Если они не знают, они и не будут знать, а если знают, то пятёрку и так заслужили. Стресс этот им не поможет». По-моему, мы тогда все пятёрки получили, хотя преподавательский состав был не слишком доволен таким форматом. А всё-таки как этим человеком не восхищаться?

Запомнилась литературная болтовня на переменах. Это сейчас я в обществе, почти не знающем, кто, о чём и зачем пишет. А тогда были все свои. Вечера, что мы проводили с друзьями в общаге, в курилке, которая была на лестнице. Дым стоял – не продохнёшь, а если человек 15 скучкуется, то и лиц не видно. Но нужно, нужно было выяснить, можно ли жить с «субъективным идеализмом» в голове, и какая там строчка была у того поэта? Перебирали поэтов, строчки, всё что знали, а ещё жизнь мусолили вкривь и вкось.

Сейчас я за этой средой езжу на семинары молодых писателей Союза писателей России, членом которого являюсь с прошлого года. На форумы, совещания под эгидой различных организаций. Что и говорить, человеку его среда необходима как воздух. И о той, что была вокруг меня в Институте Пушкина, я вспоминаю с трепетом и тревогой. О прошлом ведь всегда – с тревогой, не так ли?

– Где вы работали после окончания института? Чем занимаетесь сейчас?

– После окончания института в 2012 году я вернулась в Саров, к семье. Работала в газете, в саровском маленьком издательстве научных журналов,  в школе педагогом-организатором, пресс-секретарём главы города и городской думы, делопроизводителем, техническим писателем. Всё, что тем или иным боком относится к Слову.  

Сейчас пишу журналистскую прозу (намеренно так её называю) для местной газеты. Это репортажи, заметки, но в свободном стиле, переходящие в эссе. К примеру, недавно я ездила с  полицейским патрулём по городу и к разговорам об алкоголиках и ворах приплела Тютчева и Горьковское «На дне»: что же всё-таки есть человек? Лежит на лавке, пузо смуглое свисает из-под куртки и что-то белое размазано вокруг рта. Но полицейские, конечно, люди не ранимые, и всех одной мерой не судят. В общем, называю я себя писателем и радуюсь, что за мои вольности готовы платить, хоть и немного.

– Когда вы начали писать стихи?

– Стихи пишу, сколько себя помню. Маленькой девочкой подыскивала рифму, школьницей сочиняла о природе, подростком – о любви. В разных интервью называла разную цифру: то я учитываю, что в 6 лет написала о природе четверостишие, то думаю, что это ерунда, а вот в 13 – о любви, это почти поэма, можно говорить, что тогда и начала писать. Но, наверное, это всё ложь. Ведь важнее тот факт, что стихи всегда были, короткие, длинные, плохие, хорошие – были.


– Какие авторы, классические и современные, вам нравились, когда Вы только начинали писать? Что больше нравилось, стихи или проза?

– В школе я любила Лермонтова, в институте – Маяковского и Блока, чем старше, тем ближе к современности. А всё-таки больше нравилась проза, запоем читала Достоевского, Чехова, Лондона и Диккенса. По глупости казалось: ну что стихи, стихи-то я и так пишу, надоели уже! Ощущение было, как будто мне об этом всё известно. И откуда оно взялось? Одно слово – юность!

– Что вы читаете сейчас?

– Сейчас читаю почти исключительно поэзию: выпуски русских «толстяков» (толстые литературные журналы), литературные порталы Textura и Лиterraтура, где часто публикуются отменные подборки поэтов, современных и не очень. Но то и дело тянет в прошлое, упиваюсь Есениным, Пастернаком, Вознесенским. Да и среди прозаиков в фаворитах – Гоголь, Бунин, Пришвин, и – Достоевский, куда без него!

Люблю тех, кого не так давно не стало: Владимира Полетаева, Владимира Бурича, Григория Дашевского.

И среди современников есть большие и важные для меня величины: Александр Кушнер, Ольга Седакова, Олег Чухонцев, Вера Павлова, Алексей Алёхин, Сергей Арутюнов. Особое отношение у меня к поэзии Андрея Чемоданова – местами неряшливый, вульгарный, грубый, циничный, он исключительно лиричен и хрупок. Рекомендую его сборник «Совсем как человек», вышедший в издательстве «Воймега» в 2004 году. Есть прекрасные вещи и у Александра Кабанова, русского поэта, проживающего в Киеве.

Уверена, что не назвала много прекрасных имён! К сожалению, мир быстр и суетлив, многое путается в голове, мешается одно с другим. Хорошо, что иногда можно схватить мгновенье, сжать его в кулачке и смотреть, смотреть в щёлочку – а потом писать, писать…

Несколько стихотворений Марии Затонской - она выбрала их сама специально для нашего сайта:

ФОТОГРАФИЯ

Это просто лошади и человек,
смотрящий на дальний лесок.
Тонкая ветка над ним,
дымок папироски.
Уйдёт он – качнётся пейзаж, как лодка,
вниз–вверх, и встанет на место:
ветка, лесок, снег,
следы ног.

***
Смотрю в зеркало - молодость
из мимических морщинок, из трещинок на губе.
Бабушка рядом приглаживает рыжее и поёт,
дедушка, вытирая посуду, ворчит:
«Поберегла бы себя, слабенькая уже».
Она хохочет,
широко и безбожно,
презирая мучения тела, конечность земного.
Горькое меццо-сопрано смеха
на совковой кухне,
совсем как на сцене Центра Досуга.

***
Окно первого этажа.
Считаю умерших мушек на подоконнике:
одна, вторая, и вот ещё три за вчера –
но никто не смотрит, значит,
или этого нет,
или это не смерть.
Я и сама, находясь здесь,
всегда остаюсь не найденной.
Ты
молчишь про меня.

Имя замерло на языке.
Воробушек на калитке.

***
Август, запись из дневника:
Есть только смерть и жизнь, которая велика -
стоят по разным углам: тут, там.
И куда ни пойдёшь – в дом, в сад, в дождь, -
и о чём ни услышишь – о сне, вине и о прочем «вне», -
это они,
в маракасы стучат ча-ча-ча,
то из-за правого плеча,
то из-за левого плеча.

Очередной герой нашей рубрики «Выпускник филфака» Мария Затонская – член Союза писателей России, лауреат российских и международных премий и выпускница филологического факультета Института Пушкина.

«Затонская как-то играючи, легко, по-девичьи впорхнула в русскую литературу. Один семинар для молодых писателей, другой, третий, поэтические вечера, фестивали, премии – и везде успех. И что самое важное – заслуженный успех». Так начинается предисловие к сборнику стихов «Дом с птицами», который только что вышел в издательстве «Эксмо».

Возможность издать свою книгу Мария получила в качестве приза за победу в Национальной литературной премии «Русские рифмы» в декабре 2019 года.

– Мария, почему вы выбрали для поступления Института Пушкина?

– В 2008 году после окончания школы в моем родном городе Сарове я подала документы в несколько вузов Москвы и Нижнего Новгорода. Но когда вошла в Институт Пушкина, почувствовала, что хочу остаться именно здесь: жёлтый свет падал из окон холла первого этажа, эхо голосов разносилось как-то тепло и по-особенному. Помню, как писали вступительное сочинение – зашёл в кабинет Иван Сергеевич Леонов, объявил темы, улыбался, кудри прыгали и переливались на свету. Кажется, выбрала свободную тему, вроде «О чём делается искусство и зачем оно», хотя, конечно, название было более научное. И это вот всё об «искусстве» и о солнечных кабинетах – как оттуда уйти?

– Что запомнилось вам в годы учебы?

– Учёба для студента – часто не получение знаний, а среда. К сожалению или к счастью, это факт. И вот эта филологическая среда со своими чудачествами и вдохновением мне и запомнилась. Хотя стёрлись из памяти фамилии и многие лица, ощущение осталось. В распростёртой перед ним аудитории преподаватель рассказывает о «зарубежке», размахивает руками: что он там говорит? Не так важна была «зарубежка», как тот огонь, что горел в глазах человека за кафедрой.

Или вот экзамен, который принимает Виталий Григорьевич Костомаров. Сложил руки на столе и говорит помощнику (опять же, к несчастью, не помню фамилии): «Давайте им всем пятёрки поставим, зачем людей мучить? Если они не знают, они и не будут знать, а если знают, то пятёрку и так заслужили. Стресс этот им не поможет». По-моему, мы тогда все пятёрки получили, хотя преподавательский состав был не слишком доволен таким форматом. А всё-таки как этим человеком не восхищаться?

Запомнилась литературная болтовня на переменах. Это сейчас я в обществе, почти не знающем, кто, о чём и зачем пишет. А тогда были все свои. Вечера, что мы проводили с друзьями в общаге, в курилке, которая была на лестнице. Дым стоял – не продохнёшь, а если человек 15 скучкуется, то и лиц не видно. Но нужно, нужно было выяснить, можно ли жить с «субъективным идеализмом» в голове, и какая там строчка была у того поэта? Перебирали поэтов, строчки, всё что знали, а ещё жизнь мусолили вкривь и вкось.

Сейчас я за этой средой езжу на семинары молодых писателей Союза писателей России, членом которого являюсь с прошлого года. На форумы, совещания под эгидой различных организаций. Что и говорить, человеку его среда необходима как воздух. И о той, что была вокруг меня в Институте Пушкина, я вспоминаю с трепетом и тревогой. О прошлом ведь всегда – с тревогой, не так ли?

– Где вы работали после окончания института? Чем занимаетесь сейчас?

– После окончания института в 2012 году я вернулась в Саров, к семье. Работала в газете, в саровском маленьком издательстве научных журналов,  в школе педагогом-организатором, пресс-секретарём главы города и городской думы, делопроизводителем, техническим писателем. Всё, что тем или иным боком относится к Слову.  

Сейчас пишу журналистскую прозу (намеренно так её называю) для местной газеты. Это репортажи, заметки, но в свободном стиле, переходящие в эссе. К примеру, недавно я ездила с  полицейским патрулём по городу и к разговорам об алкоголиках и ворах приплела Тютчева и Горьковское «На дне»: что же всё-таки есть человек? Лежит на лавке, пузо смуглое свисает из-под куртки и что-то белое размазано вокруг рта. Но полицейские, конечно, люди не ранимые, и всех одной мерой не судят. В общем, называю я себя писателем и радуюсь, что за мои вольности готовы платить, хоть и немного.

– Когда вы начали писать стихи?

– Стихи пишу, сколько себя помню. Маленькой девочкой подыскивала рифму, школьницей сочиняла о природе, подростком – о любви. В разных интервью называла разную цифру: то я учитываю, что в 6 лет написала о природе четверостишие, то думаю, что это ерунда, а вот в 13 – о любви, это почти поэма, можно говорить, что тогда и начала писать. Но, наверное, это всё ложь. Ведь важнее тот факт, что стихи всегда были, короткие, длинные, плохие, хорошие – были.


– Какие авторы, классические и современные, вам нравились, когда Вы только начинали писать? Что больше нравилось, стихи или проза?

– В школе я любила Лермонтова, в институте – Маяковского и Блока, чем старше, тем ближе к современности. А всё-таки больше нравилась проза, запоем читала Достоевского, Чехова, Лондона и Диккенса. По глупости казалось: ну что стихи, стихи-то я и так пишу, надоели уже! Ощущение было, как будто мне об этом всё известно. И откуда оно взялось? Одно слово – юность!

– Что вы читаете сейчас?

– Сейчас читаю почти исключительно поэзию: выпуски русских «толстяков» (толстые литературные журналы), литературные порталы Textura и Лиterraтура, где часто публикуются отменные подборки поэтов, современных и не очень. Но то и дело тянет в прошлое, упиваюсь Есениным, Пастернаком, Вознесенским. Да и среди прозаиков в фаворитах – Гоголь, Бунин, Пришвин, и – Достоевский, куда без него!

Люблю тех, кого не так давно не стало: Владимира Полетаева, Владимира Бурича, Григория Дашевского.

И среди современников есть большие и важные для меня величины: Александр Кушнер, Ольга Седакова, Олег Чухонцев, Вера Павлова, Алексей Алёхин, Сергей Арутюнов. Особое отношение у меня к поэзии Андрея Чемоданова – местами неряшливый, вульгарный, грубый, циничный, он исключительно лиричен и хрупок. Рекомендую его сборник «Совсем как человек», вышедший в издательстве «Воймега» в 2004 году. Есть прекрасные вещи и у Александра Кабанова, русского поэта, проживающего в Киеве.

Уверена, что не назвала много прекрасных имён! К сожалению, мир быстр и суетлив, многое путается в голове, мешается одно с другим. Хорошо, что иногда можно схватить мгновенье, сжать его в кулачке и смотреть, смотреть в щёлочку – а потом писать, писать…

Несколько стихотворений Марии Затонской - она выбрала их сама специально для нашего сайта:

ФОТОГРАФИЯ

Это просто лошади и человек,
смотрящий на дальний лесок.
Тонкая ветка над ним,
дымок папироски.
Уйдёт он – качнётся пейзаж, как лодка,
вниз–вверх, и встанет на место:
ветка, лесок, снег,
следы ног.

***
Смотрю в зеркало - молодость
из мимических морщинок, из трещинок на губе.
Бабушка рядом приглаживает рыжее и поёт,
дедушка, вытирая посуду, ворчит:
«Поберегла бы себя, слабенькая уже».
Она хохочет,
широко и безбожно,
презирая мучения тела, конечность земного.
Горькое меццо-сопрано смеха
на совковой кухне,
совсем как на сцене Центра Досуга.

***
Окно первого этажа.
Считаю умерших мушек на подоконнике:
одна, вторая, и вот ещё три за вчера –
но никто не смотрит, значит,
или этого нет,
или это не смерть.
Я и сама, находясь здесь,
всегда остаюсь не найденной.
Ты
молчишь про меня.

Имя замерло на языке.
Воробушек на калитке.

***
Август, запись из дневника:
Есть только смерть и жизнь, которая велика -
стоят по разным углам: тут, там.
И куда ни пойдёшь – в дом, в сад, в дождь, -
и о чём ни услышишь – о сне, вине и о прочем «вне», -
это они,
в маракасы стучат ча-ча-ча,
то из-за правого плеча,
то из-за левого плеча.